МОЯ МАТЬ. Из воспоминаний дочери Марлен Дитрих. Марлен Дитрих прожила долгую, блистательную, свободную от многих усло...

МОЯ МАТЬ.
Из воспоминаний дочери Марлен Дитрих.
Марлен Дитрих прожила долгую, блистательную, свободную от многих
условностей жизнь. В нее были влюблены самые талантливые и влиятельные
мужчины ХХ века. К ее красоте и шарму был неравнодушен Гитлер, хотя она и
отвергла предложение Геббельса вернуться в третий рейх. Среди ее
почитателей были президент Рузвельт, генерал де Голль, в узкий круг друзей
входила семья Кеннеди.
Дитрих умерла пять лет назад в Париже. Тогда же, в 1992 году, вышла
книга "Моя мать - Марлен", написанная ее дочерью Марией Рива. Эта
подробнейшая биография голливудской звезды вызвала неоднозначную реакцию
западной критики, обвинившей автора в скандальности многих откровений.
Мария Рива.
Персона.
СЕМНАДЦАТОГО мая 1923 года Марлен стала женой Рудольфа Зибера,
бизнесмена киноиндустрии.
Берлин в те лихорадочные годы превращался в безумный город. Казалось,
это гуща пороков - Содом и Гоморра. Цены скакали как сумасшедшие - инфляция
охватила всю Германию. Повсюду, на каждом углу, торчали проститутки. Их
грим невозможно было спутать ни с чем. Своей яркой мишурой, перьями,
цепочками вызывающие наряды девиц бросались в глаза. Как райские птицы
завладели они улицами города. Марлен и ее друзья втискивались в маленький
"Roadster" Руди и болтались по городу днем и ночью, наслаждаясь
впечатлениями. Марлен же успешно упражнялась в опознании мелькавших
трансвеститов. Она считала их единственными, кто знал толк в одежде и
стильно носил женские подвязки. Ее любимица - блондинка в белом цилиндре
особенно восхищала ее. "Только лесбиянки умеют быть очаровательными
женщинами" - одна из знаменитых сентенций Марлен тех лет.
Ее острые, эротические шуточки становятся популярны. В Берлине
послевоенных лет, где порок носился в воздухе, вкус Марлен не казался
шокирующим. Чем больше секса и меньше добродетели, тем лучше.
Руди обладал удивительно тонким инстинктом, если дело касалось
профессионального имиджа его жены. Он знал: она играет в вульгарность, но
не может быть таковой. Следовало шокировать и одновременно очаровывать, не
отказываясь при этом от своего аристократизма. В том и состояла неотразимая
притягательность. Дитрих восхищалась его теорией, не совсем понимая ее, но
делала все, что он говорил. Марлен и Руди стали завсегдатаями
многочисленных варьете, где встречались и выступали гомосексуалы. Артисты
смотрели на молодую женщину как на любимую сестру и часто обращались за
советом: "Марлен, мне идет этот грим? .. Как ты думаешь, я должна еще
подкрасить ресницы? Эти зеленые перчатки слишком яркие для этого платья?
Что же можно еще сделать с этим чертовым боа! Оно же упадет у меня на
сцене!" .
Портной Руди сшил для Марлен настоящий фрак. Она выглядела фантастично,
когда появлялась в белом галстуке и цилиндре и танцевала со своими нежными
поклонниками. А в ее глазах светилось то, чего она желала: смешение полов
* * *.
На первую встречу с Иосифом фон Штернбергом в студии УФА Марлен
отправилась в своем лучшем костюме и белых лайковых перчатках, через плечи
она перекинула две серебристые лисы, приумножающие ее самоуверенность.
Вернувшись домой, она возбужденно рассказывала: "Ты не поверишь, Руди, что
происходило в студии! Эмиль Яннингс пришел с каким-то человеком, он
осмотрел меня, потом приказал: "Встаньте, пройдитесь - ко мне, назад.."
Они оценивали меня, как коня! Это оказался фон Штернберг, он будет делать
пробы со мной"..
Постановщик фильма Иосиф фон Штернберг преодолел все препятствия и
настоял на заключении договора УФА с Марлен Дитрих, тогда еще
малоизвестной. Она получила главную женскую роль в первом немецком звуковом
фильме "Голубой ангел". Ее гонорар составлял 5000 долларов. Мой отец и наши
друзья ликовали. Шампанское лилось рекой. Моя мать смотрела на них как на
сумасшедших. "Вы думаете, это детская игра. После этой роли мне будет
стыдно выйти на улицу. И вдруг он еще надумает показать обнаженную грудь!
Конечно, об этом никто из вас не думает!"
Я не присутствовала на съемках этого фильма. Моя мать считала его
слишком вульгарным для своей маленькой дочери, но дома она говорила только
о нем.
"Папи, фильм чудовищно вульгарен, но г-н фон Штернберг - сам бог!
Гениальный мастер! Неудивительно, что все его ненавидят. Он недосягаем для
них. Он лепит светом, как Рембрандт! На экране - лицо настоящей уличной
потаскушки. Она невероятна! Она просто чудесна!" Так впервые моя мать
говорила о себе в третьем лице. С этого момента Дитрих рассматривала себя
как продукт, не имевший ничего общего с ее реальной жизнью.
Уже в апреле 1929 года "Берлинер тагеблат" сравнила Марлен Дитрих со
шведской актрисой, знаменитостью Голливуда Гретой Гарбо. По всей
вероятности, уже тогда студия "Парамаунт" обратила на это внимание. Острая
конкуренция имела свою подоплеку: рентабельность и престиж кинокомпаний
зависели от талантов, которыми они обладали. Гарбо принадлежала
"Метро-Голдвин-Майер", и все остальные американские компании, как
одержимые, искали нечто подобное. Звезда должна была воплощать некую магию,
шарм европейской культуры. Только этим можно было очаровать зрителя. Новой
актрисе следовало иметь ту чужую гипнотическую манеру речи, широкие скулы,
тяжелые веки, как у Гарбо. С этим набором можно было поспорить с кассовой
выручкой могущественной MGM. Думаю, "Парамаунт" остановилась на Дитрих не
только из-за чрезмерных похвал фон Штернберга, ее волнующих ног и
обворожительных подвязок в "Голубом ангеле", но и из-за ошеломляющего
сходства с Гарбо. Конкурентная борьба диктовала свои правила игры.
Следовало еще немало сделать для превращения таланта и красоты актрисы в
таинственный образ "Марлен Дитрих"..
Марлен казалась себе тогда слишком толстой. Она почти перестала есть,
при этом никогда не соблюдая диеты. Она просто не знала, что такое
каллории. Ей удалось создать свой испытанный рецепт для рабочего режима:
она пила кофе, чай, горячую бехеревскую воду с большим количеством горькой
соли, курила, но все еще поглощала сладости. Выбор ее лакомств всегда
озадачивал меня: маринованные огурцы, кислая капуста, холодные сосиски,
сельдь, салями. Так она питалась неделями, а поскольку до открытия
витаминных таблеток еще было далеко, с медицинской точки зрения остается
загадкой, почему моя мать не стала жертвой истощения или по крайней мере
острого гастрита.
* * *.
Гитлер оккупировал Францию.. Шарль де Голль улетел в Англию. Моя мать
тотчас стала его горячей поклонницей. Она носила Лотарингский крест из-за
симпатии к свободе Франции..
В то время как нацисты маршировали по Елисейским полям, студия "ХХ
век-Фокс" сообщала: подписан контракт со звездой французского экрана Жаном
Габеном.
"Это великолепный актер из чудесной "Великой иллюзии". Они привезут его
в Америку для дешевых фильмов. Возможно, он еще не говорит по-английски.
Они его погубят! Он неподражаем, всегда такой, какой на самом деле. И здесь
нет никого, кто защитил бы его! Если еще не поздно, я позвоню во Францию.
Разве Мишель Морган равнодушна к нему? Я выясню у нее, где найти Жана". Так
говорила моя мать, вероятно, забыв, что еще в 1938 году она телеграфировала
из Голливуда моему отцу: "Я слышала, что, возможно, сюда приедет Габен.
Выясни это. Я должна его заполучить".
Жан Габен воспользовался американским контрактом, чтобы уехать из
оккупированной Франции. Он был еще в пути. Дитрих ожидала его, мечтая,
наконец, обнять. Он не знал, что его судьба на несколько лет уже
определена.
В Голливуде Габен разместился в том самом бунгало, которое покинул
Ремарк, переехавший в Нью-Йорк. Габену предоставили огромный "роллс-ройс" с
шофером и прогулочную яхту. Занук был готов на все для своей новой звезды.
И Габен стал новым королем Голливуда. Бедный Габен! Все, что он знал и
любил, осталось позади, его любимая Франция потерпела поражение..
Ненавидевший все фальшивое, он должен был участвовать в общей игре.
Ожидалось, что он будет вести себя в этом, конечно чуждом ему мире, язык
которого он едва знал, как настоящая звезда! Жан с его искренней душой был
маленьким ребенком в суровой шкуре мужчины, нежно любившим и легко ранимым.
На протяжении ряда лет мы с ним оставались друзьями "на дистанции", редко
были вместе, почти никогда не заговаривали и, однако, чувствовали
внутреннюю близость. Характер Жана не позволял ему втягивать ребенка своей
возлюбленной во взрослый мир страстей. У меня всегда было впечатление, что
Жан Габен из всех мужчин моей матери был в большей степени джентльменом,
чем другие.
В день приезда Дитрих позвонила Габену в отель и приветствовала его на
превосходном французском: "Жан, се Марлен!" Так началась одна из величайших
любовных историй 40-х годов. Она стала самой глубокой и мучительной в жизни
обоих, а Габен оказался при этом страдающей стороной.
Он устремился под опеку моей матери, как застигнутый бурей корабль - в
родную гавань. Марлен наслаждалась его доверием. Чтобы смягчить тоску по
родине, которую Габен покинул в пору бедствий, она сотворила ему Францию в
солнечной Калифорнии. Дитрих одевалась тогда в полосатое джерси, дерзко
повязывала шарф, носила резко сдвинутый берет. Морис Шевалье мог бы
гордиться ею, если бы не был так обременен концертами в оккупационном
Париже!.
Франкомания, в которую втянул мою мать Габен, была для нее не так уж
уместна. В Америке она зарабатывала деньги и должна была оставаться
американской актрисой в голливудских фильмах. Габен попытался пойти ей
навстречу, что означало погружение в чужие обычаи и нравы. Тем не менее он
не одолел новых правил и оказался чужаком за обочиной. Все это, конечно,
сказалось на его работе и популярности.
Габен называл Дитрих "ma Grande", одним из тех романтических имен,
которые трудно переводятся. Буквально это значит: "моя великая", а у него
это значило - "моя женщина", "моя гордость", "мой мир". Когда моя мать
смотрела на него, она часто говорила ему по-немецки: "Жан, любовь моя!" -
перевода не требовалось.
Из-за происхождения Габену явно не хватало культурного блеска, который
так восхищал Дитрих в Ремарке. Марлен очень хотела улучшить, например,
произношение Жана. Его французский акцент не имел ни окрыляющей мелодики
Шевалье, ни нежных эротических интонаций Бойе. Габен ворчал. Когда он
говорил по-французски, его голос вызывал у женщин дрожь, но на английском
он звучал, как у старшего кельнера в дурном настроении. Марлен боролась за
него. Это создавало ему в киностудии немало врагов. Она даже убедила
руководство "ХХ век-Фокс" назначить на фильм с участием Габена Фрица Ланга.
К счастью, после четырех съемочных дней его заменил другой. Фильм получился
столь серым, что было уже неважно, какой режиссер его закончит. Между
Лангом и Габеном состоялся мужской разговор. После чего он пришел домой и
бросил Дитрих упрек за ее покровительство..
Фильм не складывался, и Жан понимал это. Попытка что-то исправить не
удалась, опять стать "Габеном" он не смог Все получилось высокопарно,
терялась его очаровательная естественность, легкость манеры. Позднее,
спустя годы, его актерский стиль без видимых усилий стал просто великолепен
и абсолютно органичен..
Габену не нравился Голливуд. Его страна сражалась, кинокарьера в Америке
не продвигалась вперед. Жан делал все, чтобы уехать и присоединиться к
армии французского Сопротивления, которую тогда возглавлял генерал де
Голль. Занук не стал чинить препятствий, он не только симпатизировал
гражданским чувствам Габена, но и облегчал себе ситуацию. Контракт с
актером, не имевшим успеха у американской публики, не стоило продолжать.
Моя мать плакала, но держалась храбро. Ее мужчина делал все, что должен был
делать: он уезжал выполнять свой долг
14 апреля 1944 года Дитрих с труппой вылетела туда, где бушевала война.
Из американского аэропорта самолет взлетал в грозу. Место назначения никому
не было известно по крайней мере "официально". Только в воздухе пассажирам
сказали, что они летят не в тыл, а во фронтовую зону в Африке. В Алжире
состоялось первое выступление перед солдатами. Марлен появилась в своем
сверкающем платье.. Потом они играли в полевом госпитале. Раненые
спрашивали тихими голосами: "Это правда - Дитрих?" И она пела им свою "Лили
Марлен".
И, наконец, Франция, куда она так стремилась. Поползли слухи, что фронт
укрепляют второй танковой дивизией из войск "Свободной Франции". Это было
подразделение Габена. Марлен выпросила свободный джип, шофера и отправилась
на поиски. Перед атакой, в сумерках, она нашла танки. Они стояли под
деревьями с открытыми люками, а солдаты сидели наверху.
"Я бежала от танка к танку и кричала его имя. Вдруг я заметила его. Он
сидел спиной ко мне. "Жан, дорогой!" Он обернулся и заорал: "Черт возьми!",
потом спрыгнул на землю и крепко обнял меня".
Оба застыли, забыв обо всем, о тоскующих взглядах солдат. Товарищи
Габена, стащив свои шлемы, с ликующими криками начали подбрасывать их.
Через несколько минут моторы взревели. Жан поцеловал ее в последний раз:
"Мы должны уходить, ma Grande.." Вскочил на свой танк и исчез в его чреве.
Машины начали строиться. Марлен стояла в туче пыли, защищая глаза. Она была
полна страха, возможно, она видела его в последний раз.
В сентябре 1944 года Дитрих вновь приехала с новой труппой во Францию.
Теперь строгие приказы американского командования ее не пугали. Благодаря
хорошим связям ей удалось попасть в армию настоящего героя - генерала
Джоржа Паттона. Историю их встречи лучше всего рассказала она сама. "Он был
великолепен! Истинный солдат! Большой, сильный, энергичный. Настоящий
командир! Он посмотрел на меня и спросил, действительно ли у меня хватит
мужества отправиться на фронт. Хватит ли храбрости? "Конечно, - сказала я
ему, - сделаю для ваших солдат все, что потребуется. Я только немного боюсь
нацистов". И знаешь, что он мне ответил?" "Они не станут стрелять в вас.
Если вы окажетесь у них в плену, они попытаются использовать вас в
пропагандистских целях, вас вынудят выступить по радио". Потом он достал
маленький пистолет: "Вот, выстрелите несколько раз по этим дерьмовым
парням, прежде чем они вас схватят".
Дитрих оставалась в Третьей армии Паттона. Генерал давал понять, что
вопреки приказам не остановит своих солдат из-за наступления русских. Его
задача - сражаться с немцами, а не втягиваться в политические маневры
Рузвельта и Сталина. Конечно, Марлен любила этого смельчака, его
хвастовство, солдатскую заносчивость и поддерживала его во всем, что он
считал своим долгом. Наконец в декабре был получен приказ командования, и
они вынуждены были расстаться..
* * *.
"Кафе де Пари" в Лондоне стало для Дитрих идеальным кабаре: овальный
зал, красный плюш, золотые рокальные колонны. Заведение напоминало
перегруженные декорациями студии, в которых когда-то фотографировали
кинозвезд на карточки для фанатов. Кафе являло подходящую оправу для
выступлений королевы экрана, представшей наконец во плоти.
Марлен во всем своем великолепии появилась на верхней площадке лестницы,
застыв на мгновение в свете прожектора. Ее скользящее, сверкающее платье
купалось в лучах ослепительного света. Потом, глядя в зал своим
завораживающим взглядом, она спускалась по ступеням вниз. Под первые такты
оркестра она ступала на сцену и подходила к микрофону. Так начались
выступления Дитрих на эстраде. В тот вечер лондонская публика увидела
первое шоу "легендарной Марлен".
Подбор фрагментов и перевод с немецкого Елены РАЧЕЕВОЙ


07.08.1997, Независимая газета

hadesarhive.ru